стихи

Ранний свет. Бесповоротно Небо стянуто зарей, Облака сгустились плотно Перламутровой грядой. Утро пеленою зыбкой Растелилося кругом, И кровавою улыбкой Распростерся горизонт. И подернуты деревья Красным знаменем зари. Разлетелись словно перья Вороны. И их следы Клинописными штрихами Расцарапали снега. Вороны летят кругами, Словно черная пурга Поднялася над равниной, Заслонив собою свет, В ее брешах частых, длинных Виден мертвый человек. Вороны над ним сгустились — Их влечет чужая смерть. Дождь пошел. Сильней сплотились Облака — так плачет степь.

Забродил осенний вечер: В лужах тонут облака, Дождь хрустальною картечью Орошает тополя. Залихватскими ручьями С веток катится вода. С хрустом звонким под ногами Собирается листва. На обочине аллеи Мокнет кашицей песок. Его жадно, не жалея, Пожирает водосток. Там, вдали над самым домом Кривизной зажглась гроза, А за нею кашель грома — Словно выполз корень зла. Я сижу, не замечая Как промок уж до костей. Небо плачет, проклиная Выбор мой, что я не с ней. Я все понял с первой каплей, Увидав ее полет. В этот сумрак весь заклятый Она точно не придет.

Синий иней на витрине: За окном белым бело, На стекле узоры стынут, Все дороги замело. Ветки серыми руками Тянутся ко мне домой. На себе несут клубами Снег липучий и густой. Я стою, смотрю на раму: В ней блестит седой январь. Я другим уже не стану — Поступью шагает старь. Жизнь горит, горит и свечка, Раздает свое тепло. Ничего, увы, не вечно, И не крепко ничего. Воск стекает постепенно, И морщинится свеча. В мироздании все тленно И, особенно, зима. Подожди еще немного, Не сгорай пока совсем. Путь извилистый и строгий Суждено пройти нам всем. Освети покой мой в доме, Дай узреть мои грехи. Ну а весь остаток кроме Дай с достоинством пройти.

Вдоль канала растянулись Светло-бурые дома. Жизнь еще в них не проснулась, Но а где-то — никогда. Никогда не будет прежним Отблеск старых фонарей, Даровавший мне надежду Будто станет мир светлей. Будто солнце утопая В белом пухе облаков, Всем на свете обещает, Что вернется скоро вновь. Да, вернется, но не будет Тем же светочем сиять, Обожжет меня, забудет И уйдет в свой сон опять. Но зарей еще не тронут Темный мир, в котором я Как отшельник на загоне, В лапах лунного огня, На мосту стою и вижу, Как морщинится вода. В отражении все ближе Появляется она: Машет мне прощальным жестом, Растворяется в волнах. Как она была прелестна В лунных голубых лучах.

Между нами чуть мерцая Свечки прыгает огонь. Ноготь пламени стирает Мглы подвешенную бронь. За окном мигают точки Светофоров, фонарей. Мир их будто бы просрочен — Дождь становится сильней И своим забралом скользким Загораживает свет. Остаются лишь наброски Мира внешнего. И нет В этом коконе забвенья Никого и ничего: Свечки медленное тленье, Да оконное стекло, Что покрыто тусклой рябью, Зачаровано дождем. По осеннему обряду Слезы катятся ручьем. Мы сидим с тобою рядом, Обманув шуршащий дождь. В баре тихо, не прохладно, Но меня накрыла дрожь, Не от холода и влаги — От твоих зеленых глаз. Сколько нужно мне отваги Без тебя уйти. Сейчас.

Утром ранним на рассвете, Когда наст накрыл собой Всю долину. Плачет ветер Над усопшею душой. Алой струйкой из-под тела Кровь по снегу поползла. В небе сизом догорела Одинокая звезда. Время вышло. Солнце встало. И туман затмил леса. А Дантес глядит устало На замолкшие уста. Мир погас, как гаснет свечка, Своим дымным фитилем. Где-то там замолкла речка Под седым и твердым льдом. Но однажды ветер сгинет, Снег растает, облака Растворятся в небе синем — Вспыхнет новая звезда.

Осень мерными шагами Наступила. Вижу я Между рыжими ветвями Отголоски октября. Ватных туч темнеет брюхо, Обещая скорый дождь. Никогда не будет сухо. Луж порывистая дрожь, Что морщинами играет В промежутках ветряных, Никогда не усыхает. Нет блюстителей иных, Кроме воющего ветра, Кроме тучных облаков. Там, вдали, на небе где-то Свет закрылся на засов. Ночь широкими мазками Разукрасила дома. Потемнело. И над нами Светит яркая луна, Продираясь через тучи, Окропив все серебром. Свет луны такой могучий, Что заходит в каждый дом. И в окне мелькают тени — Мы сидим с тобой вдвоем. Наших рук переплетенье Благословлено огнем.

Город спит. Померкли окна — Нет просвета на домах. Город будто грустью соткан: Вяло, грубо, впопыхах. На дорогах снова пусто. Во дворах скучает сад. Только снег разлегся густо В прорезях больших преград. А вдали чернеет поле Сетью оголенных лип. Все и здесь лежит в покое. Слышен только тихий всхлип Ледяного дуновенья, Что причесывает даль. Чуть колышутся деревья, Словно сбрасывают шаль Инея. Его иголки — Слезы тающей зимы, Звезд опавшие осколки, Нити сдавленной сурьмы. Но над сменчивой погодой Возвышается она, И рукой своею твердой Метит прямо в облака. Пусть снега потом растают, В окнах загорится свет — Все уйдет и все восстанет. И так много, много лет. Лишь она стоит бездвижно, Ее твердость не унять. Ее видно, но не слышно — Это «Родина-и-мать».

Я люблю тебя зимой, Когда ты в объятьях стужи Спрятан снежной скорлупой, И сосульками простужен. Когда сизая заря Пеленает нас с тобою, Понимаю, что не зря Солнце спит в своих покоях. Когда лес на берегу Ощитинился ветвями, Насмотреться не могу Его черными штрихами, Сквозь которые блестит Белый свет центральной речки. Этот чудный чистый вид Хоть и временный, но вечный. И домов бетонный ряд — Словно пористые камни, Они с миром говорят Языком зажженных ставней. Но сейчас они молчат, Как молчит любимый город. В сизом сумраке зачат Новый день. И очень скоро Растворится синева, И зажгутся снова окна, Раскалится до красна Солнца огненное око. Свет восстанет. Впереди Меня ждет шумящий город. Его нежный цвет зари Был лучами солнца вспорот. Но настанет ночь опять. В ее доблестной агоньи Будет мир беспечно спать, Одного меня лишь кроме.

Под шёпот робкого прилива, Зажжённого лунным лучом, Сидел я на пляже с любимой, Песчаном, пустынном, ночном. И тут у морского порога Внезапно спросила она: — Скажи-ка, веришь ты в Бога? А вдруг я не верю одна? Его ведь увидеть глазами, Потрогать, услышать нельзя. И люди своими делами Решают всю суть бытия. И я сказал: — Конечно, верю, Как верю в силу чувств к тебе. Любовь не взвесить, не измерить, Но она есть, она везде, Как Бог, который дышит морем. Тот Бог, что заточен в словах, Обретших бумажную волю В моих неокрепших стихах. Я вижу Бога так во многом: В лесу, на небе и в горах. Но самый яркий образ Бога — В твоих сапфировых глазах. Мой Бог со мною неразлучен, Когда я выбился из сил, С моей отдышкой он созвучен, С пульсацией телесных жил. Его рука видна не сразу, Не вопреки — благодаря. Сначала свет проникнет в разум, Затем появится заря.

С чашкой кофе на балконе Я стою, прощаюсь с днем. Все накрыто сизой мглою, Что проколота огнем Фонарей и светофоров, И машин лупастых фар. Наступает ночь и скоро, Темной силой своих чар, Небо бисером покроет И подвесит диск луны. В этом сумрачном покрое Станут окна зажжены В череде многоэтажек, Опоясанных огнем, Фонарей, что будто стражи Охраняют каждый дом. На дорогах станет пусто, Заблестит опять асфальт. Только мне не станет грустно, Я продолжу мерно ждать, Когда день настанет снова, Солнце сбросит кандалы. Под светящимся покровом Я вернусь, вернешься ты.

Любите тех, кто вам не дорог, Любите тех, кто незнаком. Путь к милосердию не долог — Конечен он за тем углом, Где милость чуждых собирает Калека, срубленный войной. В ногах нет правды, он то знает, Ведь ног и нет уже давно. Нет большего греха на свете, Чем чрезмерная любовь К своим, к своим лишь только детям. Она то и рождает кровь. Чтоб их согреть зимой холодной, Мы искру в сердце бережем, Но луч искры в страстях свободной Рождает пламя. Им сожжем Мы все, что кормит наши страхи. Трескучий жар лихих огней Сметет, оставив копоть с прахом Чужих, чужих только детей. Не верьте правде с позолотой: Любовь без меры — не любовь. Мы балуем родных заботой, У остальных взимая кров. Не велика ваша заслуга, Покуда любите своих. Величие — в стальных потугах Постичь страдания чужих.

Дорога мне известна лишь одна, Что за спиной прочерчена следами. Дорога прошлого — всегда верна. Ухабы утрамбованы годами. С нее свернуть уже я не смогу, Как ось судьбы она меня пронзила. Сквозь дождь, огонь, туманы и пургу На ней видны пролитые чернила. Я ими оставлял следов штрихи: Местами бег, а где-то робкий топот. Дорога — быль, завернута в стихи. Дорога — рок, незаменимый опыт. А впереди — бескрайние поля, Как чистый лист передо мной белятся. Что ждет меня узнать, увы, нельзя. Нельзя же и на месте оставаться, И я иду. Нанизываю даль На стержень обретенного пути, А что найду я — радость иль печаль — Приму как то, что должен был найти.

Чумазый дом. Снежна дорога — На ней вкрапления весны. Снег тает, и еще немного Не станет вязкой белизны. Но дом останется в черненьи — Штрихами времени покрыт. И окон затемненных звенья — Глазницы чудища. Их вид Внушает скорбь. Как будто вечер, В своем затишье неземном, Лицо безвременья калечит, Калечит каждый ветхий дом. Но кое-где сияют очи Огнем пылающих зрачков. Бывают сладостные ночи — В строках родившихся стихов. Не важно, что шумит снаружи: Далеких веток перестук, Быть может, ветер — голос стужи — Его плаксивый скользкий звук. Важнее, что хранит сиянье В окне, в глазах суровых лиц. Ведь ночь — приспешник покаянья, Блюститель внутренних границ.

На заснеженном пригорке, В тленном сумраке зари, Я иду по снежной корке. Мне сопутствуют лучи Одинокого светила, Что едва зажглось над мной. Снег хрустит. Им все накрыло Этой позднею зимой. В сером небе одиноко Все еще горит луна. Как предутреннее око, Она смотрит на меня. Я устал, но с каждым шагом Оставляю снежный след. Я всю жизнь шел вниз, с закатом, И так много, много лет. Но теперь иду наверх я, Преломляя твердый наст. Каждый шаг — стальные звенья Цепи, заковавшей нас. Разговаривая с Богом, Продолжаю я идти. Дай мне сил еще, немного, На заснеженном пути. Вот уже сияет купол В первых солнечных лучах. Еще шаг. И виден крупно Крест на каменных плечах. Я взобрался на пригорок: Вижу храм во всей красе. Этот путь был длин и долог На житейской полосе.

Из года в год, и год от года, Разинув хищническую пасть, Смещают плато небосвода Дельцы, имеющие власть. Им не нужны перо, чернила: Кровавой росписью свинца Они рисуют карту мира. И нету этому конца, И нету этому причины. Любой нормальный человек Перед отсроченной кончиной Желает повидать свой век. Но в битве нету человека, Нет судеб. Есть только теперь Безликая стена офсета С сухой статистикой потерь. На дне злопамятной воронки, Под артиллерийский звон Усладой для солдата только Является зыбучий сон. Из всех умений важно только Одно: терпеть, терпеть, терпеть, Чтоб передать своим потомкам, Что смысл всех войн — это смерть.

Полночь: полумесяц талый Спрятан за небесным ситцем. Я укутан одеялом, Но а мне опять не спится. Ветер со скользящим воем Колыбельную мне шепчет. Тело требует покоя, Но а ум ему перечет. Мне не спится, мне тревожно, Мну постель, ворочась, телом. Обнажил свой меч из ножен В голове сидящий демон — Враг упрямый и жестокий Изнутри меня съедает И, давно превысив сроки, На погибель обрекает. Мои мысли — его розги (Словно тонущий ждет сушу, А в ответ лишь хохот скользкий) — Плата за святую душу.

Я помню грязь, седые лужи На нашем поле, несмотря На дождь, ноябрьскую стужу, Играли мы в футбол. И зря Ругали мы тогда погоду, Ругали сдутый мяч, траву, Что до колен росла. Ведь сходу Я лучших дней не назову. Сейчас, имея что имею — Монетный урожай труда — Я б променял, не сожалея, На день без денег, как тогда, Когда с друзьями мы играли В футбол дворовый и родной, И главным поводом печали Был дождь в заветный выходной. И я признателен футболу За те счастливые года, Ведь первые друзья со школы Приходят раз, но навсегда.

У гения две души: Одна — чтобы вихрем таланта, В промозглой безлюдной тиши, Видеть мир, разделенный на кванты. Чтобы все положить на алтарь, Чтобы видеть прекрасное в пресном, И обычную черную гарь Взять как кисть — рисовать ею вечность. Но вторая душа — это боль, Это крик в мире диком и странном, Это белая едкая соль, Кой посыпаны старые раны. Одиночество вечное — это Слезы горести в черной ночи, Это чувства, что под запретом, Это счастье, что вечно молчит.